Неточные совпадения
— Смотрел я однажды у пруда на лягушек, — говорил он, — и
был смущен диаволом. И начал себя бездельным обычаем спрашивать, точно ли один человек обладает душою, и нет ли таковой у
гадов земных! И, взяв лягушку, исследовал. И по исследовании нашел: точно; душа
есть и у лягушки, токмо малая видом и не бессмертная.
— Оно, впрочем, так и
было, тут и угадывать
было нечего. Но не подумалось ли тебе тогда и то, что я именно желаю, чтоб «один
гад съел другую гадину», то
есть чтоб именно Дмитрий отца убил, да еще поскорее… и что и сам я поспособствовать даже не прочь?
— Стойте, — перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством произнес, обращаясь ко всем в комнате: — Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех — пусть уж так
будет решено теперь — из всех я самый подлый
гад!
Стало
быть, брат Дмитрий в глазах его
гад и, может
быть, давно уже
гад?
— То-то и
есть, что в уме… и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти… р-рожи! — обернулся он вдруг на публику. — Убили отца, а притворяются, что испугались, — проскрежетал он с яростным презрением. — Друг пред другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца. Один
гад съедает другую гадину… Не
будь отцеубийства — все бы они рассердились и разошлись злые… Зрелищ! «Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош!
Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя за голову.
Иван шагнул к столу, взялся
было за пачку и стал ее развертывать, но вдруг отдернул пальцы как будто от прикосновения какого-то отвратительного, страшного
гада.
Сотворение земли лежит вне шести дней миротворения,
есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю: в ней отделяется свет от тьмы, твердь от воды, в ней создается земное уже небо, в котором двигнутся светила и полетят птицы, на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «душу живую по роду ее, скотов и
гадов и зверей земных» [Быт.
Потому летом пойдешь в лес — столько там этого
гаду: оводу, слепней, мошек и всякой комариной силы — только табачным дымом себя и полегчишь, не то съедят, пусто б им
было.
Словом, чтобы точнее определить его душевное состояние, выражусь стихами поэта: «И внял он неба содроганье, и горних ангелов полет, и
гад земных подводный ход, и дольней лозы прозябанье!» Точно в такой же почти сверхъестественной власти у Бема
были и языки иностранные, из которых он не знал ни единого; несмотря на то, однако, как утверждал друг его Кольбер, Бем понимал многое, когда при нем говорили на каком-нибудь чужом языке, и понимал именно потому, что ему хорошо известен
был язык натуры.
Потом молча села опять, но в лице ее
было какое-то судорожное движение, как будто она дотронулась до какого-то
гада.
Должно
быть, случилось что-нибудь ужасное — ишь ведь как
гады закопошились!
Иногда только он вздохнет да промолвит: «Господи! кабы не
было блох да становых, что бы это за рай, а не жизнь
была!» — вздохнет и смирится пред рукою Промысла, соделавшего и Киферона, птицу сладкогласную, и
гадов разных.
Нет сомнения, что, если бы профессор осуществил этот план, ему очень легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира, ибо ученый он
был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или иначе касается земноводных или голых
гадов, и равных себе не имел, за исключением профессоров Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео Беккари в Риме.
Сообщалось от правительства, что в случае, если
гадов не удастся удержать в двухсотверстной зоне от столицы, она
будет эвакуирована в полном порядке.
Непосредственно вслед за жабами, опустошившими тот первый отряд голых
гадов, который по справедливости назван классом
гадов бесхвостых, переселился в лучший мир бессменный сторож института старик Влас, не входящий в класс голых
гадов. Причина смерти его, впрочем,
была та же, что и у бедных
гадов, и ее Персиков определил сразу...
Были долгие эпидемии,
были долго повальные болезни от трупов
гадов и людей, и долго еще ходила армия, но уже не снабженная газами, а саперными принадлежностями, керосинными цистернами и шлангами, очищая землю. Очистила, и все кончилось к весне 29-го года.
Институт тоже узнать
было нельзя: его покрыли кремовою краской, провели по специальному водопроводу воду в комнату
гадов, сменили все стекла на зеркальные, прислали пять новых микроскопов, стеклянные препарационные столы, шары по две тысячи ламп с отраженным светом, рефлекторы, шкапы в музей.
— Чего лучше! Именно кафедру сравнительной митирогнозии — давно уж потребность-то эта чувствуется. Ну, и еще: чтобы экспедицию какую-нибудь ученую на свой счет снарядил… непременно, непременно! Сколько
есть насекомых,
гадов различных, которые только того и ждут, чтобы на них пролился свет науки! Помилуйте! нынче даже в вагонах на железных дорогах везде клопы развелись!
— Сам молчи! А я поговорю… Я вот смотрю на вас, — жрёте вы,
пьёте, обманываете друг друга… никого не любите… чего вам надо? Я — порядочной жизни искал, чистой… нигде её нет! Только сам испортился… Хорошему человеку нельзя с вами жить. Вы хороших людей до смерти забиваете… Я вот — злой, сильный, да и то среди вас — как слабая кошка среди крыс в тёмном погребе… Вы — везде… и судите, и рядите, и законы ставите…
Гады однако вы…
— Ну, так вот что. Напиши ты ей, что очень уж она повадлива стала. Либеральничает, а между тем с Пафнутьевым шепчется."Помои"почитывает. Может
быть, благодаря этой повадливости и развелось у нас такое множество
гаду, что шагу ступить нельзя, чтоб он не облепил тебя со всех сторон.
Когда же Волынской хотел доискаться, кто бы мог
быть шпионом Липмана в его собственном доме, он, казалось, блуждал, как странник в диком бору, где боится на каждом шагу наступить на ядовитого
гада.
Они вступали в дремучий, неведомый лес, шли по топкому опасному болоту, видели под ногами разных
гадов и змей и лезли на дерево, — отчасти, чтоб посмотреть, не увидят ли где дороги, отчасти же для того, чтобы отдохнуть и хоть на время избавиться от опасности увязнуть или
быть ужаленными.
— Пойми ты, тупой человек, пойми, безмозглая голова, что у тебя, кроме грубой физической силы,
есть еще дух божий, святой огонь, который в высочайшей степени отличает тебя от осла или от
гада и приближает к божеству!
Ученые смотрят в микроскоп, и потому не могут видеть ничего большого; для того, чтоб
быть ими замеченным, надобно
быть незаметным глазу человеческому; для них существует не кристальный ручей, а капля, наполненная гомеопатическими
гадами.
Островник заговаривает зеленую дубраву: «Хожу я, раб (такой-то), вокруг острова (такого-то) по крутым оврагам, буеракам, смотрю я чрез все леса: дуб, березу, осину, липу, клен,
ель, жимолость, орешину; по всем сучьям и ветвям, по всем листьям и цветам, а
было в моей дуброве по живу, по добру и по здорову, а в мою бы зелену дуброву не заходил ни зверь, ни
гад, ни лих человек, ни ведьма, ни леший, ни домовой, ни водяной, ни вихрь.
Почти на краю Новгорода, далеко за Московскими воротами,
был обширный пустырь, заросший крапивой и репейником. Вокруг него торчали огромные рогатые сосны, любимое пристанище для грачей, ворон и хищных зверей, в середине находилось ущелье, прозванное «Чертовым», — в нем под грудами хвороста и валежника водились всякие
гады: змеи и ужи.
…А те бесчисленные, не имеющие лица, которые где-то там шумят, разговаривают, судят и вечно подозревают? И если уж тот, кто видел близко, может так страшно заподозрить, то эти осудят без колебаний и, осудив, никогда не узнают правды, и возьмут от него только то гнусное, что придумают сами, а чистое его, а благородное его… да
есть ли оно, благородное и чистое? Может
быть, и действительно — он вор, обманщик,
гад?
Почти на конце Новгорода, далеко за Московскими воротами,
был обширный пустырь, заросший крапивою и репейником. Вокруг него торчали огромные рогатые сосны, любимое пристанище для грачей, ворон и хищных зверей; в середине находилось ущелье, прозванное «Чертовым», — в нем под грудами хвороста и валежника водились всякие
гады: змеи и ужи.
Он
был отвратителен и грязен, как животное, пресмыкался в грязи и пыли, как
гад, и такая же темная и таинственная, как души животных,
была его душа.
Какие-то особые
гады «
выпивали глаза» у больных и умерших…
Жизнь неслась, как будто летел вдаль остроконечный снаряд, со свистом разрезая замутившийся воздух. Так неслась жизнь, и мы в ней. Голова кружилась, некогда
было думать. И вдруг, как клубок
гадов, зашевелились теперь вопросы. Зашевелились, поднимают свои плоские колеблющиеся головы.
— Град на пути — то Ноев ковчег, понеже плавайте по непроходному пути, сиречь по потопным водам: посол нем — то
есть чистая голубица, а грамота неписана — то
есть сучец масличный, его же принесе в ковчег голубица к Ною за уверение познания, что
есть суша, и Ной праведный, зря той сучец, с сынами и дщерями, со скотом и со птицы и со всяким
гадом, бывшим в ковчеге едиными усты и единым сердцем прославиша благодеющего бога.